Он родился в Курдистане, о котором сохранил яркие воспоминания, ещё в ранней юности переехал во Францию, где и началась его карьера кинорежиссёра. Хинеру Салему не близко понятие «массовое
кино», он снимает кино авторское, тем не менее его интеллектуальные ленты пользуются большим успехом. Среди его наград — главный приз Венецианского фестиваля за фильм «Водка Лимон» в 2003 году, а фильм «Под крышами Парижа» удостоился призов на фестивале в Локарно и на фестивале «Зеркало» имени Андрея Тарковского. К России Салем, кстати, питает особую привязанность: свободно цитирует Маяковского, обожает Шагала и надеется когда-нибудь заговорить по-русски.
      Помимо своей кинематографической деятельности, Хинер Салем вдобавок пишет книги и занимается живописью. Во время своего недавнего приезда в Москву, наряду с фильмом «Под крышами Парижа», грустной историей об одиноких пожилых людях, он представил также свои живописные работы. Корреспонденту «Эхо планеты» удалось взять у него эксклюзивное интервью. Беседовала Екатерина Щеглова.
— Хинер, прежде всего вы известны в качестве режиссёра, а как начался ваш путь как художника?
— Я всегда рисовал, начиная с раннего детства. И куда бы я ни попадал — в Лондон, Стокгольм ли, всегда делал зарисовки. Более того, именно мои занятия рисованием подтолкнули меня к тому, чтобы стать режиссёром.
Кстати, поначалу я очень страдал от того, что я непрофессиональный художник — нигде не обучавшийся, не обладающий должной техникой. Всё, что я делал, происходило на чисто интуитивном уровне. Отсутствие соответствующей базы порождало во мне комплексы. Но потом, в процессе рождения работ я понял, что открытая эмоциональность — это лучше, чем голый профессионализм. И сейчас я даже рад, что нигде не обучался. На мой взгляд, и в живописи, и в кино, и в литературе главное — это душа, а не навыки ремесла.
— Вы часто выставляетесь с художественными работами?
— Да. У меня были выставки в Германии, в Швеции, в Италии. А вот в Париже почему-то крайне редко.
— Чувствуется ли в вашей живописи влияние кинематографа, а в вашем кинематографе — влияние живописи?
  — Могу сказать, что я стараюсь принести в свои фильмы много красок. Критики даже говорили про мой фильм «Водка Лимон», что Марк Шагал, если бы он снимал кино, сделал бы похожую картину.
— Вы сами как-то определяете жанр своих фильмов?
— Мне сложно определить жанр своего творчества, а пресса постоянно вешает на меня ярлыки, ни с одним из которых я не согласен.
— Можно ли сказать, что ваши фильмы — это кино для избранных, кино для интеллектуалов?
— В любом случае это не фильмы для массового зрителя. Ведь есть сюжеты и истории, которые не расскажешь на расхожем, понятном всем языке. Я не имею ничего против коммерческого кино, но важно, чтобы наряду с ним существовало серьёзное, психологическое, авторское кино. Но, несмотря на то, что свои истории я рассказываю особым языком, мне всегда удаётся найти для них финансирование. К счастью, мои фильмы покупают во всём мире. Кстати, как и мои литературные опыты. Так, книга «Ружьё моего отца» была переведена на 30 языков мира.
— Это автобиографический труд?
— Отчасти. Но вообще-то мне сложно анализировать своё литературное творчество.
— Ваши кинематографические произведения порой сравнивают с творчеством Эмира Кустурицы... Как вы относитесь к этому сравнению?
— Я не люблю подобных параллелей. Каждый из нас, полагаю, самобытен.
— Вы родились в Курдистане. Сколько лет вам было, когда вы уехали оттуда?
— Семнадцать. Первоначально я жил в Италии, а потом перебрался во Францию.
— А что для вас значит Курдистан? Какие воспоминания приходят вам в голову в первую очередь, когда вы думаете о нём?
— Для меня слово Курдистан — это олицетворение надежды... А главные
воспоминания — яркие насыщенные цвета платьев моей матери и столь же насыщенные цвета земли и гор.
— Ваш фильм «Куклы», посвящённый Курдистану, был запрещён к показу во многих мусульманских странах, в том числе в Иране, Турции, Ираке. Почему?
— Всё очень просто. В этих странах существуют проблемы с демократией и толерантностью, а Курдистан не признан ими как государство. Кстати, после падения режима Саддама Хусейна я снял ещё два фильма о Курдистане, один из которых — «Километр Зеро» — был представлен на фестивале в Каннах в 2007 году, а второй — на Берлинском фестивале.
— Вы росли на Востоке, а потом переехали в Европу. Сильно ли вам пришлось ломать свою ментальность?
— Нет. Люди везде одинаковы. И везде они способны как на лучшее, так и на худшее. Мир — это прежде всего люди. Мне свойственны черты наивного утописта. Главное, не доводить свою наивность до уровня идиотизма.
— А что для вас значит Париж?
— При этом вопросе мне сразу вспоминаются строки вашего великого поэта Владимира Маяковского: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва». Но мы отвлеклись. Для меня Париж — это гостиница, в которой я провожу наибольшее количество времени. Всю жизнь я путешествую, и при попадании в очередную точку мира начинаю ощущать себя её принадлежностью. Вот в данный момент я чувствую себя русским, хотя и не говорю на вашем языке. Все мы путешественники на этой земле, а мир — это большой зал ожидания...
— Фильм «Водка Лимон» — история об отставном офицере-вдовце и немолодой вдове, которые познакомились на кладбище, снимался в Закавказье. Почему именно там?
— Этот сюжет универсален, и он мог разворачиваться где угодно. Я мог бы снять этот фильм в России, Бразилии, в Марселе. Я поехал в Закавказье, чтобы встретиться с курдскими музыкантами... И подумал — почему бы не снять фильм там, в курдских деревнях? Эта земля служила своего рода декором к истории. А после выхода ленты на экраны и в Бразилии, и в Таиланде мне говорили: уберите снег, и всё будет точно так, как у нас.
— Как родилась идея нынешнего фильма «Под крышами Парижа»?
— Вообще я не тот человек, который осознанно делает кино на социальные темы. Но я обитаю в реальном мире, среди конкретных живых людей. В такой стране, как Франция, бедность пребывает рядом с богатством. Во Франции очень хорошая система социальной защиты, но старики не могут находиться под наблюдением 24 часа в сутки. Меня поразила история, когда во время страшной жары во Франции в 2003 году умерли несколько тысяч человек, которые в большинстве своём жили в одиночестве. Причём за примерами далеко ходить не надо — в моём доме в Париже жил пожилой одинокий человек, которому сложно было даже выйти на лестницу.
Кстати, многим из моего окружения сюжет показался не очень привлекательным. Друзья говорили мне, что я не добуду денег на этот проект. Но средства были найдены, и в фильме согласились сниматься такие замечательные актёры, как Мишель Пикколи и Милен Демонжо.
— А не содержится ли в этом фильме некий упрёк французам в частности и европейцам в целом?
— Нет. Я не даю советов, не предлагаю решений. Я просто рассказываю истории.
— Скажите, у вас есть любимые актёры?
— На мою удачу, все актёры, к которым я обращаюсь, соглашаются сниматься у меня. Я работаю как с великими, так и с неизвестными. Я озадачиваюсь не столько выбором актёра и актрисы как таковых, сколько тем, чтобы правильно подогнать персонаж под сценарий, под замысел. История, которую я рассказываю в фильме, для меня более важна, чем актёры, которые снимаются в нём. Уже в процессе съёмок актёры становятся любимыми.
— Это не первый ваш визит в Россию?
— Я был до этого в Иваново на фестивале «Зеркало» имени Андрея Тарковского, где мой фильм получил премию. Тогда был в Москве проездом. А вообще Россия меня очень привлекает... И водку вашу уважаю. И литературу, и живопись. В частности, обожаю творчество русского француза Марка Шагала. Надеюсь, что когда-нибудь заговорю по-русски.
— Не было ли у вас мысли снять кино в России и о России?
— Это было бы очень интересно. Кстати, я встречаюсь с одним российским продюсером, но, что из этого выйдет, пока неизвестно. На самом деле, мне необходимо приехать в Россию на месяц-два, чтобы понаблюдать за её внутренней жизнью, а затем написать какуюто интересную историю.
— Вы хорошо знакомы с российским кинематографом?
— Я достаточно хорошо знаю советский период вашего кино, а нынешний меньше. Я знаком с некоторыми российскими режиссёрами, которые приезжают во Францию, но мне не хотелось бы называть имён. А вообще самым великим российским фильмом для меня всегда был «Андрей Рублёв» Тарковского... Его содержание — это отдельный разговор, но вот форма... Она потрясает.